Поэтика книги Притчей

Поэтика книги Притчей Соломоновых во многом строится на парадоксальном сочетании огромных духовных смыслов, пронизывающих весь текст книги (о чем писалось выше) и миниатюрности, мозаичности элементарных, «ядерных» единиц текста: отдельных версетов-речений. Как правило, версет-речение состоит из двух образно и ритмически взаимозависимых полуверсетов; оба полуверсета связывает смысловой параллелизм.

В одних случаях этот параллелизм может проявляться в форме взаимодополнения. Например, версет 11.30:

Праведности плод — древо жизни, а к премудрому — души людские сходятся.

В других случаях этот характерный для библейской поэтики смысловой параллелизм может проявляться в форме контраста. Таков, например, версет 12.11:

Кто землю свою обрабатывает — у того и хлеба вдоволь, а кто за пустотою гонится — у того ума скудость.

Но бывает и так, — и это вполне в духе древневосточных дидактических текстов, — что связь обоих полуверсетов может быть заведомо многозначной и по-разному трактуемой в различных ситуациях и контекстах. Перевод такого рода версетов представляет собой особую трудность и нередко нуждается в специальных комментариях. Таков, например, версет 13.23: Пропитание — и у бедняка на поле растет, только вот гибнет от беззакония1.

Стилистический, равно как и содержательный, диапазон нашего памятника в его отдельных разделах и версетах огромен — от возвышенного космогонического гимна (8.22-31) или проникновенной молитвы (30.7-9) до просторечия или даже дразнилки (23.35).

Смысловое единство книги парадоксально дано в формах (или точнее — заведомо дано через формы) огромного стилистического разнобоя. Это избавляет книгу от монотонности, от банализации ее высоких духовных содержаний. А за стилистической пестротой текста угадывается образ премудро устроенного Творцом многоединого Бытия. Так что одной из основных забот переводчика было стремление воспроизвести (по мере возможности) этот парадоксальный строй библейской назидательной поэзии в тех формах современного русского языка, которые, не гнушаясь наследием религиозной и народной словесности, все же имели бы некоторую связь с нынешней русской речевой культурой. И одновременно — учитывали бы мiровые и отечественные традиции перевода Книги Притчей.

Важно отметить в этой связи, что текст Притчей глубоко вошел в русскую словесность и речевую культуру. Этот текст, — по сути дела, почти что в полном объеме (как правило, за исключением юмористических или эротических разделов) — входит в круг паремийных чтений Великого Поста. Для тех, кто интересуется православным богослужением и местом Книги Притчей в Великопостном богослужебном круге, мы приводим поденную таблицу чтений.

Первая седмица    Вторая седмица    Третья седмица

Пн.   1.1-20.     3.34-4.22.  8.1-21.

Вт.   1.20-33.    5.1-15.     8.32-9.11.

Ср.   2.1-22.     5.15-6.3.   9.12-18.

Чт.   3.1-18.     6.3-20.     10.1-22.

Пт.   3.19-34.    6.20-7.1.   10.31-11.12.

Четвертая седмица Пятая седмица     Шестая седмица

Пн.   11.19-12.6. 14.27-15.4. 19.16-25.

Вт.   12.8-22.    15.7-19.    21.3-21.

Ср.   12.23-13.9. 15.20-16.9. 21.23-22.4.

Чт.   13.20-14.6. 16.17-17.17.      23.15-24.5.

Пт.   14.15-26.   17.17-18.5. 31.8-31.

Десятки речений этой книги превратились в русские пословицы2; приметным или неприметным образом они укоренились в фольклоре, в русской церковной, нравоучительной, философской и художественной литературе.

Последняя строка пушкинского «Памятника» («…И не оспаривай глупца») — явный парафраз речений из Книги Притчей; важнейший композиционный принцип этой книги — чередование назидательных или медитативных афоризмов — лег в основу «Круга чтения» Льва Толстого…

Е. Рашковский

Примечания

  1. Комментарий к этому версету дается ниже в комментаторском разделе.
  2. См.: И.М. Сирот. Русские пословицы библейского происхождения. Предисл. А. Рубинштейна. — Брюссель: Жизнь с Богом, 1985.

Выскажитесь