Обряды ханаанского культа

Едва ли может подлежать также какому-нибудь сомнению, что в древнем Ханаане, наряду с обычными жертвоприношениями, существовали еще и праздники, т.е. периодически повторявшиеся дни, специально посвященные жертвоприношениям и торжествам. Правда, и об этом мы имеем сведения, относящиеся лишь к древнейшей израильской эпохе и притом касающиеся, главным образом, самого Израиля. Но все же характер этих праздников заставляет предполагать, что не все они были созданы Израилем или что введение их относится к периоду вторжения в страну. Так, например, в Сихеме уже во времена Абимелеха, т.е. недолго спустя после завоевания страны Израилем, ханаанеянами соблюдается праздник, носящий название «Хилулим», что значить праздничное ликование, или праздничное торжество. «И вышли они в поле, — рассказывается в книге Судей, — и, собрав виноград и выжав его, стали справлять празднество, а затем отправились в свое святилище и усладили себя едой и питьем1. Божеством, в честь которого устраивался, этот праздник, в данном случае являлся сихемский Ваал, носивший также название Ваала Союза. А самый праздник, судя по его описанию, представляет собою, несомненно, нечто исконно ханаанейское, по всей вероятности, древнейший праздник жатвы. Даже если бы в библейском законе (Лев 19.2; 5.24) и не было особо указаны на звание этого праздника и его сущность, легко было бы догадаться что впоследствии он вошел в обычай и в Израиле. По всей вероятности, праздник этот постепенно превратился в израильский праздник Кущей, а еще вероятнее, что он продолжал существовать и наряду с ним, как особый праздник посвящения2. По всей вероятности, в описываемую нами эпоху справлялись также траурные праздники по усопшим богам.

Настоящим предшественником позднейшего осеннего благодарственного праздника мы можем считать празднество, справлявшееся, вероятно, ханаанеянами в Шило (Силоме) уже в древний период. В Библии мы читаем — в рассказе о юношеских годах Самуила — о каком-то ежегодно справлявшемся празднике, на который совершало паломничество все окрестное население. Все эти люди приносят с собою дары из урожая истекшего года, и в шатрах, вокруг святилища, после тою, как само жертвоприношение уже совершилось, дары эти уничтожаются за шумной трапезой, сопровождавшейся, конечно, и обильными возлияниями3. Праздник этот, естественно посвящается Йагве и символизирующему его ковчегу. Но в прежние времена здесь же или в других местах такие же праздники, наверное, совершались в честь Ваала данного места или даже всей округи. В самом Шило, впрочем, мы находим еще и другие древние следы, на основании которых, по-видимому, можно делать заключения о праздничных обрядах еще в период Судей, а может быть, даже еще и в израильском Ханаане. Относительно Шило мы узнаем, что ежегодно, девушки устраивали здесь праздник в честь Йагве, состоявший в том, что они целыми вереницами отправлялись из города и его святилища, в виноградники и водили там хороводы4. И этот праздник, очевидно, приходился на осеннюю пору, и, следовательно, связь его с другим, сейчас описанным, празднеством несомненна. Сходство с большим осенним праздником, бывшем в обычае у Израиля, заключается еще в том, что и этот праздник в Шило, как и праздник израильский, распадался на два торжества: на местное, которое справлялось в каждом отдельном поле и винограднике, и общее, состоявшее в паломничестве к святому месту. Именно определенную, быть может, характерную только для Шило, сцену из такого местного празднества описывает нам книга Судей в рассказе о девичьих плясках. Быть может, в свое время пляски эти были посвящены обитавшей здесь Ваалат.

Весьма вероятным нам кажется также предположение, что, соответственно осенним праздникам, древний Ханаан справлял еще и определенные весенние праздники. И в первую очередь надо предположить существование соответствующего израильскому празднику Опресноков празднества наступления жатвенной поры, совпадавшего со временем сбора ячменя. Однако мы не располагаем в этом отношении никакими данными, которые бы нам могли служить прочным опорным пунктом.

К числу важнейших праздников издавна относились торжества, сопровождавшие освящение договоров и заключение союзов. В известном договоре, который Рамсес II около 1270 года заключил с хеттами, мы имеем образец союзного договора, возникшего на близкой Ханаану почве, — договора, который может послужить для нас ценной аналогией. В договорном документе боги обоих вступающих в союз народов призываются в качестве свидетелей и хранителей договора, и потому, естественно, что в их честь совершаются, при соответствующей торжественной обстановке, особые союзные жертвоприношения. И, действительно, в Библии мы находим много мест, относящихся к древнейшему периоду израильской истории, в которых излагается содержание союзных договоров и сообщается о сопровождавших их обрядах. Некоторые из этих обрядов, вероятно, ведут свое начало от обычаев кочевых племен, в других же мы имеем право предполагать отзвуки древне-ханаанских обрядов. Что в Ханаане существовали такие обряды, похожие, быть может, во многом на обычаи кочевников, мы можем заключить прежде всего из факта почитания в Сихеме божества5, называвшегося «Ваалом Союза» (b’l-bryt). Союз, хранителем которого является этот бог, едва ли был одним только договором, обязывающим к дружеским отношениям обе живущие в Сихеме стороны — Израиля и ханаанеян, — а скорее всего закреплял создавшиеся в Сихеме отношения между богом и его поклонниками. Эти отношения, вероятно, время от времени возобновлялись с повторением обычных обрядов, при чем, конечно, договаривающиеся стороны каждый раз возобновляли старые обязательства: божество принимало на себя защиту города, люди же — обязанность подчиняться его постановлениям и требованиям, касающимся культа. Каковы были сами эти союзные обряды можно заключить из знакомого нам из Библии описания союзов, заключенных Авраамом, Моисеем и Йешуа6. Обычно при заключении союза разрезаются жертвенные животные, и равные половины их раскладываются рядами друг против друга. Между этими рядами проходят заключающая договор стороны: подобно этим частям единого животного, и они сами тоже составляют одно целое, и то, что совершилось над животными, да произойдет и с изменником союзу — как бы говорил этот обряд. Затем следуют совместная трапеза, в которой незримо участвует в качестве гостя божество и возлияние жертвенной крови на камень, или на алтарь божества, на членов союза. И, наконец, договор завершается торжественным чтением или произнесением союзного акта, причем к исполнению его требований обе стороны обязываются священной присягой и клятвами. К договорам относится также и посвящение царя путем помазания.

Об обрядах, совершавшихся в древнем Ханаане в честь мертвецов, было уже сказано выше. Царило убеждение, что если мертвым и нельзя приписывать настоящего земного существования, то все же им нельзя отказать в определенном тенеподобном существовании. Они обретаются под землей, в гробу или по близости него, и все еще требуют себе пищи и питья и различных даров. О том, каково было их отношение к сверхъестественным существам, которые, по тогдашними верованиям, обретались в особо священных местах, а нередко и под землей, — мы не имеем достоверных сведений. Во всяком случае, весьма вероятно, что духи мертвых и боги в древнейшую доступную нашему знанию эпоху часто смешивались в народном представлении. И нет никакого сомнения в том, что в народной религии Израиля духи предков (aboth) рассматривались, как божественные существа, а потому не лишено основания предположение, что это воззрение существовало уже в неханаанейскую эпоху. Дальнейшее развитие ханаанейской религии, однако, заставляет сделать вывод, что культ ваалов и остальных высших богов становится все более и более господствующим, а поклонение мертвым превращается лишь в обязанность по отношению к предкам и усопшим, и только в низших слоях населения оно обыкновенно связывалось с волхвованием и колдовством.

Тем не менее, многое говорит за то, что культ мертвых занимал видное место в религиозных представлениях ханаанеян: следы его сохранились в воззрениях и обычаях Израиля позднейшего периода. Многие религиозные представления израильтян могут быт поняты либо как протест против воззрений и действий, в принципе уже преодоленных, или же как компромисс по отношению к ним при чем, в той или иной форме, обычаи эти были перенесены на Йагве. Тем ярче оттеняется их древнее, еще доизраильское происхождение.

Время их зарождения мы, правда, в точности установить не можем, но мы едва ли ошибемся, если предположим, что обычаи эти являлись составной частью ханаанейского культа, с которым Израиль впервые познакомился при вступлении в страну и который он стал постепенно усваивать.

То обстоятельство, что в Библии, например, строго осуждается кормление усопших, и что поминальная трапеза, т.е. участие в трапезе, устроенной в честь покойника, делает нечистыми участников такой трапезы7, ясно указывает на то, что в древнейшие времена все это представляло собою элемент религиозного культа, и что в духах усопших видели некогда существа, достойные религиозного поклонения («элогим» ср. I Сам. 28.13); ибо все то, что приводить в соприкосновение с другими богами, делает нечистым перед лицом Йагве, т.е. делает неспособным к участию в посвященном ему культе. Точно также запретив переступать через пороги дома, в котором находится покойник, и запрещение прикасаться к трупу8, объясняются тем, что в прежние времена место нахождения мертвеца, как и сам он, служили предметом поклонения. Затем, так же следует понимать и запрещение других обрядов, связанных со смертью, как, например, стрижка волос и саморанение во время траура9. То обстоятельство, что известного рода физиологические процессы, особенно те из них, которые связаны с половой жизнью, считались оскверняющими, тоже лучше всего может быть объяснено тем, что в древние времена все эти процессы считались находящимися под покровительством особого рода духов10. То же самое следует сказать и об известного рода болезнях. Главным образом и прокаженные считались нечистыми, главным образом, не вследствие отвращения, вызываемого подобного рода болезнью, или боязни заразы, а потому, что они являлись как бы пораженными божеством. В Израиле такого рода больные считались пораженными самим Йагве11.

А раз это так, то мы имеем право сделать такого же рода обратные заключения по отношению к целому ряду запрещенных яств и также по отношению к разделению животных на чистых и нечистых. Заповедь о том, что известного рода животные не должны были употребляться в пищу, хотя сами по себе они являлись вполне съедобными, находит, вероятно, свое объяснение, главным образом в том, что многие из этих животных играли известную роль в дойагвистском, т.е. ханаанском культе. Следовательно, эти запреты лишь подтверждают и без того достаточно известный факт существования старинных ханаанейских, сирийских и арабских религиозных форм, с которыми йагвизм не желал, очевидно, иметь ничего общего. Часть же этих запретов находит, по-видимому, еще особое объяснение в том, что на некоторые животные ханаанеяне смотрели, как на находящаяся в исключительной связи с божеством. В особенности такого рода значение приписывалось очевидно, змеям12, а, может быть, также и свиньям и еще некоторым другим животным13. Кроме того, весьма возможно также что исключение известных лиц из пределов военного лагеря, который так же, как и сама война, считался священным и излюбленным местопребыванием Йагве, связано было со старинной верой в духов. Так, например, вдали от бранного поля должен был оставаться всякий, кто собирался жениться, всякий, кто построил себе дом, но не успел его еще освятить, кто насадил виноградник и но не, успел его еще «обрезать», и это потому, что, в силу всего сказанного, он находился под воздействием особых духов. А потому и обратно, всякий, кто уже являлся на поле брани, не должен предпринимать ничего такого, что может подчинить его влиянию этих враждебных Йагве духов. И в этом случае запрет сохранил, вероятно, свою силу в Израиле потому, что в народе все еще бы люди, продолжавшие верить в такое подчинение духам. А вместе и тем существование указанного запрета заставляет нас делать вывод, что в прежние времена такого рода верования являлись господствующими у ханаанеян.

И обрезание, по-видимому, также являлось уже одним из священных обрядов доизраильских ханаанеян. Мы знаем, что в Египте обряд этот возник еще в незапамятные времена. Был он в обычае также и у наиболее близких к ханаанеянам финикиян. С другой стороны, мы знаем, что при тех бесконечных войнах, которые пришлось вести Израилю в первое время после вторжения его в страну, необрезанными называли исключительно филистимлян, ханаанеян же — никогда. А между тем, при том ожесточении, с которым велись эти войны против Ханаана, трудно предположить, чтобы Израиль, упустил этот случай изобразить ханаанеян презренными, если бы только был к тому повод — особенно если вспомнить, как широко было использовано это обстоятельство против филистимлян. Вот почему мы и предполагаем, что у ханаанеян обрезание было в обычае уже и в доизраильское время. Какое значение оно имело для них, мы можем заключить из того факта, что уже и в древнейшем Израиле с обрезанием был связан особый жертвенный обряд14. Обрезание, а вместе с ним также и жертвоприношение первенцев, которое, вероятно, вытекало из того же круга представлений, имеют, очевидно, свою аналогию в жертвенных дарах и в празднествах, посвященных духам плодородия полей; к тому же роду, очевидно, принадлежат и обряды оставления на поле части урожая15. Представление о том, что нельзя снимать жатву со всего поля без остатка, имеет, очевидно, свое подобие в обычаях многих народов не употреблять во время охоты часть добычи, особенно первый кусок, или оставлять в живых часть пойманного зверя. Согласно такому же верованию, естественно, растительность и плоды полей являются собственностью духов этих полей. Если отнять у них добычу, то ими надо предложить, во всяком случае, возмещение, в виде первенцев или же в виде части «добычи», которая оставляется на поле. С этим следует поставить в связь требование оставлять в течение известного времени неподрезанными плодовые деревья, а также упомянутое выше буквальное наименование их «необрезанными» (‘rlh). В Израиле названный обычай был перенесен на бедных, сирот и пришельцев, но корни его уходят далеко в до-израильско-ханаанейские верования в духов.

Если мы теперь сделаем сводку результатов нашего изложения, то получим картину богатой и многогранной жизни в древнем Ханаане.

Являясь с давних времен промежуточной областью между Вавилоном и Египтом, Палестина уже в силу географическая своего положения была как бы предназначена к тому, чтобы воспринимать культурные влияния, идущие с севера и юга. Таким образом, получается нередко впечатление смешанной культуры, в которой заимствованные элементы соединились и переплелись с исконным достоянием туземного населения. Подобно Вавилону, вероятно, и в Дамаске или Сихеме из уст в уста передавались вавилонские мифы или творился суд по законам Хаммурапи; и подобно Фивам вероятно, и в Библосе, Акко и Мегиддо люди были знакомы с летописями фараонов и прислушивались к голосу египетских мудрецов.

То же самое можно сказать и относительно религии. Вавилонские божества, наряду с египетскими и хеттскими, уже издавна нашли себе гостеприимный приют в пантеоне Палестины. Египетские храм в довольно значительном числе, надо полагать, существовал со времени установления египетского владычества в стране. Также нет никакого основания сомневаться в том, что некогда в стране раздавался также голос мудрости и учения вавилонских жрецов, хотя для этого мы и не имеем прямых доказательств. В особенности что касается времени, последовавшего за знаменитой монотеистической реформой Аменхотепа IV в Египте, мы имеем полное основание предположить, что не одни только рабские души слишком усердствующих вассалов подражали фараону, но и многие свободные и высоко образованные люди нередко задавали себе вопрос не заключается ли во всем том, что царственный мечтатель исповедует с высоты трона фараонов, зерно вечной, непреходящей правды.

Однако в то время, как в общекультурной жизни Палестины самое существенное заключалось в восприятии и переработке чужих влияний, в религии Ханаана импульсы, которые получались извне соприкасались с некоторыми автономными, самостоятельными стремлениями. Мы наблюдаем это уже в развитии ханаанского пантеона, который не ограничился одними только заимствованиями извне: Ваал и Астарта, главные самобытные божества, представляют собою во всяком случае в той форме, в которой они стали здесь властвующими, характерные ханаанейские образы. Это, конечно, доказывает, что в религиозной жизни Ханаана царил дух оригинального творчества. С другой стороны, монотеистически окрашенные течения в Ханаане, возникшие над влиянием Египта и отчасти Вавилона, получили впоследствии своеобразное выявление и развитие, которое представляется для нас уже совершенно самобытным, так как нигде — ни в Месопотамии, ни в царстве фараонов нами до сих пор не обнаружено никаких следов развития религиозной мысли в том направлении, которое составляет величие и историческую заслугу Израиля.

Р. Киттель

Из книги История еврейского народа

Примечания

  1. Сравните Суд 9.27; а также Лев 19.23 и сл. «Хиллул», по-видимому, означало, первоначально свадебное ликование, свадебное пиршество. Следует отметить, что согласно этим представлениям, «свадьбе» полей и садов предшествует состояние необрезанности (‘rlh), и жатва является, таким образом, их «обрезанием».
  2. Следует обратить внимание на несогласующееся со значением праздника Кущей и осеннего сбора плодов замечание в Лев 19.24 о том, что праздник этот справляется на четвертом году после того, как поля в продолжение трех лет оставались в состоянии «необрезанности». Несжатые поля представляли собою, очевидно, достояние полевых духов; лишь с наступлением четвертого урожая духи получали свою долю, и, следовательно, только пятый урожай мог сделать возможным наступление настоящего благодарственного жатвенного праздника. «Хиллул» был, значить, нечто другое, чем праздник сбора плодов, хотя по времени он с ним совпадал. Это был свадебный праздник полей, как бы введение к настоящему периоду их плодородия.
  3. I Сам. 1.3-25.
  4. Суд 21.15-24.
  5. Суд 9
  6. Ср. Быт. 15.7 дл., Исх 24.2 сл., Нав 24.25 дл. На основании двух последних текстов можно с большой степенью вероятности, сделать вывод, что при заключении союза обычно воздвигались массебы.
  7. Втор 26.14; Ос 9.4.
  8. Иер 16.5 и дл.; Числа 19.11.
  9. Лев 19.28; Втор. 14.1 и дл. Стрижка волос являлась одной из форм жертвоприношения в честь умершего.
  10. Ср. Лев. 15.19 и дл., Второз 23.11; Лев 15.16 и дл.; Иез 4.12 и множество других.)
  11. Здесь мы, по-видимому, имеем дело с одним из таких явлений по отношению к которым уже и в доизраильское время, т.е. в период ханаанейский появились понятия о чистоте и нечистоте, а в связи с ними возникла и необходимость в известных очистительных обрядах. Проказа в Израиля оскверняет не потому, что пораженный ею вступает как бы в соприкосновение с языческим божеством, а исключительно потому, что такой больной считается пораженным самим Йагве. Это показывает, что он и в прежнее время считался пораженным высшей силой, а потому и оскверненным. Если это так, то уже, вероятно, и в то время такого рода больной по выздоровлении должен был подвергнуться обряду «очищения».
  12. Вспомним роль змея в сказании о грехопадении (Быт 3), а также такие предметы, как «Змеиный Камень» или «Источник Дракона» (1 Пар 1.9; Нех 13) и, наконец, сохранившееся до эпохи царей изображение медного змея Нехуштан (II Цар 18.4, а также Числа 21.9), которому в Иерусалиме, при храме, совершался культ. То обстоятельство, что в связь со змеями ставится целый ряд местностей в стране, ясно говорит за то, что мы имеем здесь дело с распространенным ханаанейским культом и верованием.
  13. Вопрос о том, не указывают ли некоторые названия семейств или кланов, которые получились из названий животных, как, напр., «бенэ-Калеб», «бенэ-Хезир», на старинное почитание животных, символизирующих какое-нибудь племя, т.е. на остатки «тотемизма», следует разрешить в положительном смысле.
  14. Сравните Исх 4.24-26. Из слов Сиппоры: «Теперь ты мне кровный жених!» можно заключить, что Моисей должен был быть обрезан до своего вступления в брак; не сделанное вовремя Сиппора пытается исправить при помощи особого священного акта, при чем запоздание это чуть не было отомщено ценою жизни перворожденного сына Моисея, которому Йагве, выступающий здесь в роли демона брака, угрожает смертью за то, что Моисей вступил в брак необрезанным. Настоящий жених должен был, следовательно, быть обрезанным и должен был носить на себе следы этого обряда. Только в этом случае плодородие брака считалось обеспеченным и потомство пользующимся защитой божества. Из этого мы можем заключить, что названный обряд означал собою акт посвящения, посредством которого юноша признавался зрелым и способных к браку. Плодовитость брака должна была покупаться известной ценой у демона брака, так же как плодородие полей как бы покупалось ценою их посвящения, которое затем в переносном смысле тоже называли «обрезанием».
  15. Лев 19.9; 23.22; ср. Второзаконие 24.19 и далее.

Выскажитесь