Ханаанейские празднества

Ханаанейские святилища, по всей видимости, служили также местом празднеств, в собственном смысле слова, и прежде всего местом радостного общения с божеством. При оценке религиозного значения этой роли святилищ следует, главным образом, обращать внимание не столько на форму, в которой проявлялось это стремление поддерживать общение с божеством, сколько на самый факт такого желания. В этом значительно более, чем в приносимых дарах, находило себе выражение подлинное искание бога. Пути и средства удовлетворения этого искания были, правда, чрезвычайно разнообразны, и некоторые из них поражают нас своей причудливостью1.

Библейское повествование, помимо постановлений о порядке жертвоприношения, показывающих нам, какое высокое значение приписывалось в Израиле общей трапезе2 связанной с жертвенными праздниками, сохранило также и несколько описаний3 таких жертвенных пиршеств. На обширном, по-видимому, особо предназначенном для этой цели пространстве, собиралась праздничная толпа гостей, приглашенных хозяином. Центральным пунктом всего торжества являлась, по крайней мере, с внешней стороны, общая трапеза, за которой съедалось мясо заколотого животного. Вероятно, всегда, но в особенности тогда, когда торжество преследовало какие-либо особенные цели4, происходили обильный возлияния некоторой части жертвенной крови на жертвенник, как на престол божественного гостя, а иногда также и на самих участников трапезы5. Уже одного этого обряда возлияния крови, — даже если бы иной раз и не было дословно прибавлено, что пирующие «созерцали бога Израиля», — было бы достаточно, чтобы убедить нас в том, что торжество вовсе не сводилось к одному лишь поглощению пищи и питья. Истинным его смыслом являлось созерцание не божества, созерцание не внешнее, но внутреннее, духовное, — радостное ощущение близости божества и общения с ним, «ликование перед лицом его», трепет благочестивого блаженства и горячего восторга от сознания, что находишься непосредственно в его присутствии, что занимаешь место за его столом, рядом с ним, что вкушаешь от его трапезы, что, наконец, с божеством разделяешь самое священное из всех земных общений — общение с ним на почве обычая гостеприимства6.

Правда, указанные описания относятся, конечно, не ко временам древне-ханаанским, а уже к израильской эпохе, но частью они все же находятся как раз на рубеже обоих периодов. Пусть в процесс перенесения этих обрядов на Йагве многое в них и получило более возвышенный смысл, все же нет основания предполагать, что и самые формы, приданный этим обрядам древнейшим Израилем, отличались чем-нибудь от форм, принятых в доизраильском Ханаане. Поэтому мы имеем все основания предположить, что и торжества в честь Ваала и Астарты совершались в таких же или подобных им формах7.

Но наряду с этим мы знаем, что эти более древние празднества не ограничивались одними только описанными сейчас обрядами. Правда, Библия не дает сведений ни о самом совершении обряда жертвоприношения, ни о дальнейшем течении подобного рода жертвенного празднества для эпохи древнего Ханаана; но мы обладаем такого рода сведениями в повествовании о пророке Илии и, кроме того целым рядом указаний в других местах. О приподнятом настроении на этих празднествах и связанных с такими трапезами попойках, заставлявших многих переходить через край, свидетельствует нам рассказ о матери Самуила; относительно же эпохи и мы имеем его собственное несомненное свидетельство8. А эти времена едва ли отличались в данном отношении чем-либо от прошлого. Напротив, весьма вероятно предположение, что в древне-ханаанском, а также в позднейшем ханаанском культе, именно путем опьянения, — ведь Ваал, как и Вакх, был также и бог вина, — люди стремились слиться с божеством и таким образом дойти до состояния вдохновения божеством.

Достичь этой цели стремились также и другими средствами, знаем, что пророки Ваала приводили себя на горе Кармель, как и современные нам дервиши, в состояние священного исступления при помощи диких плясок и самоистязания9. Здесь, правда, речь идет о событии совершенно исключительном, но, по всей вероятности, подобные же черты были свойственны также и древне-ханаанскому культу. Того, чего нельзя было достичь путем опьянения или благочестивого погружения в божество, отдельные лица старались добиться с помощью особых средств, приводя себя неистовыми телодвижениями в состояние восторженного исступления, пока их не охватывал восторг священного вдохновения и слияния с божеством. Подобного рода исступленность в то время рассматривалась, как вселение божества в человека. Человек вдохновлялся и весь преисполнялся божественным духом.

О том, что действительно не только позднейшая ханаанейская эпоха была знакома с этим видом культа, лучше всего свидетельствует нам Уну-Амон в своем рассказе, относящемся к концу исследуемого периода: «В то время, как он (царь Библоса) однажды, — рассказывает Уну-Амон, — совершал жертвоприношение своим богам, бог охватил одного из его знатнейших (?) юношей: он заставил его плясать, и юноша изрек»… Эти слова не оставляют никакого сомнения в том, что исступленное состояние юноши, — ибо так, именно, надо понимать слово «плясать», — явилось следствием жертвоприношения, а, следовательно, было связано с тесным общением с божеством, общением, которое достигалось путем жертвоприношения, а также жертвенной трапезы.

Опьянение вином, пляски под звуки оглушительной музыки, праздничные клики и дикий экстаз, очевидно, не только сопровождали само жертвоприношение и пиршество, но представляли собою ступени, по которым торжество как бы постепенно переходило во все более сильную разнузданность чувств и порой превращалось чуть ли не в полнейшую оргию.

Р. Киттель

Из книги История еврейского народа

Примечания

  1. Крупные семитические святилища уцелели доныне в скалах набатейской столицы Скалистой Аравии, в Петре. Правда, судя по сохранившемуся внешнему виду их, они должны быть отнесены к более поздней культурной эпохе, чем та, которая нас сейчас занимает. Тем не менее, есть основание предполагать, что старейшие из этих сооружений по своему происхождению относятся к древнейшему эдомитскому периоду Петры, а во многих отношениях сохранившиеся еще и поныне части этих сооружений ясно обнаруживают следы древнейших построек. Самыми существенными частями такого сооружения, предназначенного для больших праздничных торжеств, насколько можно судить по данным раскопок, являлись: 1) площадка для убоя жертвенного скота; 2) обширное пространство для жертвенного пиршества с особым столом для возлежания пирующих: 3) большой «алтарь» в качестве престола или почетного места для божества, занимая которое божество как бы принимает участие в общей трапезе и, наконец, 4) столб, представлявший, очевидно, не что иное, как некоторое развитие старинной мессебы (или точнее, хаммана, т.е. солнечной колонны, как Символа бога-солнца); иногда в особых нишах попадаются также и изображения богов. Но, наряду с этим, даже и в Петре встречаются относящиеся по времени к периоду еще более отдаленному, чем тот, в который возникли эти сооружения, — следы более грубого культа, справлявшегося на плоских скалах при помощи выдолбленных в них, так называемых «жертвенных чаш».
  2. Сравните, например, Лев. 3.7, 11 сл., Второз. 12.7, 12.
  3. Ср., I Сам. 9.22 и сл., Исх. 24.4 и сл. и I Сам. 1.3 и сл., а также еще и I Сам. 2.13 и сл., где сообщаются более точные сведения об обрядах, сопровождавших такого рода пиршественное жертвоприношение («зебах»). Согласно этим указаниям, животное убивается самим жертвователем. Сало бросается в жертвенный пламень, мясо же варится в котле. Присутствующий при этом жрец имеет право вилкой выбрать себе какой-нибудь кусок из этого котла. По всей вероятности, и этот обычай был отголоском древне-ханаанского жертвенного обряда.
  4. Так, например, 24.6.
  5. Ср. Исх. 24.8, Лев. 3.2 и другие места.
  6. Ср. выражение: «ликовать», «радоваться перед лицом Йагве» в книге Второзаконие 12.7, 12 и многих других местах. Относить эти выражения исключительно к радостям вкушения трапезы или хотя бы только ставить их в связь с ними значило бы совершенно превратно понимать самую сущность религиозного чувства, проявляющегося уже в самых примитивных культах. В таком выражении заключается глубочайшее ощущение и глубоко-духовная религиозная радость, которую, конечно, не следует слишком «одухотворить» — по-современному, но не следует также ослаблять ее значение, лишая ее полновесной реальности и истинного смысла. Выражение «созерцать бога» встречается в Исх 24.10 и особенно в тесной связи с самой трапезой, как трапезой общей для людей и бога (там же, ст. 11): «И созерцали они бога, и ели и пили». Ср. также тексты, в роде Пс 27.4; 42.3. О правилах гостеприимства по отношению к божеству, как к своему другу, ср. в Пс. 15.1, а также названия, как «Гер-Астарт», «Гер-Ваал», открытые среди финикийских надписей. О «столе господа» ср. Иезек 41.22; 44.16; Исх 25.23, 27 дл. и т. д. Хотя приведенные тексты относятся к гораздо более позднему времени, но выражения эти и отражающееся в них настроение, несомненно, восходят к глубокой древности.
  7. С этим согласуется и употребляемое в израильском законодательстве более точное выражение для обозначения этих жертвенных пиров «зебах шелем», что значить — жертвоприношение мира, которое настолько соответствует описанному здесь кругу представлений, что можно вполне свободно приписать его уже ханаанскому периоду. Всякий, кто принимает участие в трапезе своего ближнего, тем самым пользуется и правом гостеприимства, а потому и полной неприкосновенностью: таким образом, всякий, кто принимает участие в посвященном богу жертвоприношении, тем самым становится с божеством и со своими ближними во взаимоотношения гостеприимства и мира.
  8. Ср. I Сам 1,13; Ис. 28,7 и дл.
  9. 1 Цар. 18,12 и сл. О самоистязании ср. еще Ос. 7,14 и по греческому переводу LХХ, «из-за хлеба и вина они делают на теле своем нарезы». Несомненно это представляет собою очень древний обычай, смысл которого заключается в том чтобы путем особенных средств привлечь к себе внимание божества и тем расположить его в свою пользу. Именно в виду того, что то же самое было принято и при обрядах, связанных с почитанием умерших (Второзаконие 14.1 Лев 11.3 и другие подобные указания), с целью смягчить и умилостивить духов покойников, не может быть сомнения в том, что обряды эти весьма древнего происхождения.

Выскажитесь